Внутренняя эмиграция

Внутренняя эмиграция — уклонение от участия в политической и общественной жизни государства; духовное отделение от государства; пассивная конфронтация с государственной системой, вызванная внутренним несогласием с господствующей идеологией, при невозможности это несогласие выразить. Является красивой метафорой своеобразного бегства от действительности, неучастия в делах государства и в жизни общества по тем правилам, которые заданы политическим строем. Альтернативой внутренней эмиграции могут быть диссидентство, дистанционное партнерство (стремление найти способ сосуществования с режимом, при сохранении какой-то степени личной независимости), умеренное сотрудничество (в областях деятельности, наиболее идеологически нейтральных, напр., естественные науки), либо же настоящая эмиграция или, напротив, полное сотрудничество с государством[1].


Например, в письме А. Леонидова, опубликованном в журнале «Огонек» (1999 г., № 2), пишется о том, что внутренняя эмиграция появляется, когда мыслящему человеку надоедает, что государство считает его «быдлом».

Принято считать, что наличие в той или иной стране «внутренней эмиграции» является признаком авторитарного или тоталитарного режима, господствующего в данной стране.

История

Значение термина «внутренняя эмиграция» неоднократно изменялось в зависимости от контекста исторических событий. Так, Дельфина де Жирарден в 1838 году посвятила очерк «Внутренняя эмиграция» французским аристократам времен июльской монархии, видящим в Российской Империи страну с куда более «правильным» политическим порядком, чем в родной Франции[2].

В зарубежных источниках термин «внутренняя эмиграция» относится в первую очередь к группе немецкой творческой интеллигенции времен третьего рейха; его первое использование датируется 1933 годом, в письме немецкого писателя Франка Тисса директору департамента министерства пропаганды Германии.[3]. В записках немецкого скульптора Эрнста Барлаха, датированных 1935 годом, этой метафорой описывается состояние, когда «преследования нацистов вынудили его стать эмигрантом в собственной стране»; в романе «Вулкан» (1939) Клауса Манна, «внутренними эмигрантами» называются все немецкие писатели, оставшиеся в Германии, но не принимающие нацистскую идеологию.
зже понятие «внутренней эмиграции» в немецкой критике было расширено с людей искусства на интеллигенцию и в целом население Германии, которое, хоть и не участвовало в антифашистском сопротивлении, не приняло нацистскую идеологию[4].

В России в сходном значении Герцен рассматривал идею «внутреннего отъезда»: «Мысль сосредоточиться в себе, оторвать пуповину, связующую нас с родиной, с современностью … является у людей после всякой неудачи, после каждой утраченной веры» («С того берега», 1851)[3] В современной форме термин «внутренние эмигранты» применялся Троцким в книге «Литература и революция» (1923) для описания писателей, оставшихся в России, но разделяющих круг интересов с писателями-эмигрантами. В последующие несколько десятилетий термин «внутренние эмигранты» в СССР относился скорее к культурному полю, чем к политическому. Во «внутренней эмиграции» обвиняли Анну Ахматову[5] и МандельштамаК:Википедия:Статьи без источников (тип: не указан)[источник не указан 2663 дня], а изданный в Нью-Йорке в 1956-м году «Словарь русской литературы» имел раздел «Внутренняя эмиграция», включающий Есенина и Пастернака[6].

В СССР


В советское время граждане, не разделявшие политического курса и идеологии СССР, выехать на постоянное место жительства в другие страны не могли. Разве что после тюремной или психиатрической отсидки, большого громкого скандала, который не удалось спрятать под ковром государственной машины. Диссиденты, вынужденные оставаться в родной стране и лишенные каких бы то ни было возможностей легально бороться за свои права и убеждения, уходили в так называемую внутреннюю эмиграцию, которая стала масштабным явлением в период застоя, после закрытия в 1968 году (см. Операция «Дунай») полемики о социализме с человеческим лицом[7].

В 70-е годы многие дворники и кочегары в столицах имели высшее образование, а некоторые — даже научные степени. В котельных и дворницких не проводились ленинские зачеты, общественно-политические аттестации и экзамены по марксизму-ленинизму. За эту относительную свободу граждане платили отказом от собственных карьерных амбиций и простого благосостояния. Таким образом несогласные старались свести к минимуму собственные контакты с государством, которое не только пренебрегало их интересами и убеждениями, но и репрессировало за них. Именно так на исходе 70-х появились первые дауншифтеры отечественной истории — так называемое поколение дворников и сторожей. Работая лифтёром, опубликовала несколько десятков научных работ известный ученый-антиковед Нина Брагинская. Именно в 70-е окончательно оформляются две параллельные культуры, которые все меньше соприкасаются, — официальная и подпольная[7].

Ссылки


  • [www.tolerance.ru/vek-tol/1-0-ivanov.html Феномен внутренней эмиграции. Е.Иванова]
  • [www.polit.nnov.ru/2006/05/23/emigration/ Новая «внутренняя эмиграция» в России начала ХХI века] — О. Ю. Маслов, «Независимое Аналитическое Обозрение»
  • [magazines.russ.ru/znamia/2002/8/hor.html Блеск и нищета внутренней эмиграции] — С. Хоружий, «Знамя» 2002, № 8
  • [cosmopolis.mgimo.ru/fileserver/13/13-10.pdf Внутренняя эмиграция «немецких консерваторов»] Михайловский А. В. // Космополис № 3 (13), осень 2005. С.117-130.

Литература

  • «Между двумя мирами. Комплекс эмигранта.» Е. Салганик // Изд.: Парад, 2004, 288 стр.; ISBN 5-7739-0020-3

Отрывок, характеризующий Внутренняя эмиграция

Французы, переставшие стрелять по этому, усеянному мертвыми и ранеными, полю, потому что уже никого на нем живого не было, увидав едущего по нем адъютанта, навели на него орудие и бросили несколько ядер.
вство этих свистящих, страшных звуков и окружающие мертвецы слились для Ростова в одно впечатление ужаса и сожаления к себе. Ему вспомнилось последнее письмо матери. «Что бы она почувствовала, – подумал он, – коль бы она видела меня теперь здесь, на этом поле и с направленными на меня орудиями».
В деревне Гостиерадеке были хотя и спутанные, но в большем порядке русские войска, шедшие прочь с поля сражения. Сюда уже не доставали французские ядра, и звуки стрельбы казались далекими. Здесь все уже ясно видели и говорили, что сражение проиграно. К кому ни обращался Ростов, никто не мог сказать ему, ни где был государь, ни где был Кутузов. Одни говорили, что слух о ране государя справедлив, другие говорили, что нет, и объясняли этот ложный распространившийся слух тем, что, действительно, в карете государя проскакал назад с поля сражения бледный и испуганный обер гофмаршал граф Толстой, выехавший с другими в свите императора на поле сражения. Один офицер сказал Ростову, что за деревней, налево, он видел кого то из высшего начальства, и Ростов поехал туда, уже не надеясь найти кого нибудь, но для того только, чтобы перед самим собою очистить свою совесть. Проехав версты три и миновав последние русские войска, около огорода, окопанного канавой, Ростов увидал двух стоявших против канавы всадников. Один, с белым султаном на шляпе, показался почему то знакомым Ростову; другой, незнакомый всадник, на прекрасной рыжей лошади (лошадь эта показалась знакомою Ростову) подъехал к канаве, толкнул лошадь шпорами и, выпустив поводья, легко перепрыгнул через канаву огорода.
лько земля осыпалась с насыпи от задних копыт лошади. Круто повернув лошадь, он опять назад перепрыгнул канаву и почтительно обратился к всаднику с белым султаном, очевидно, предлагая ему сделать то же. Всадник, которого фигура показалась знакома Ростову и почему то невольно приковала к себе его внимание, сделал отрицательный жест головой и рукой, и по этому жесту Ростов мгновенно узнал своего оплакиваемого, обожаемого государя.
«Но это не мог быть он, один посреди этого пустого поля», подумал Ростов. В это время Александр повернул голову, и Ростов увидал так живо врезавшиеся в его памяти любимые черты. Государь был бледен, щеки его впали и глаза ввалились; но тем больше прелести, кротости было в его чертах. Ростов был счастлив, убедившись в том, что слух о ране государя был несправедлив. Он был счастлив, что видел его. Он знал, что мог, даже должен был прямо обратиться к нему и передать то, что приказано было ему передать от Долгорукова.
Но как влюбленный юноша дрожит и млеет, не смея сказать того, о чем он мечтает ночи, и испуганно оглядывается, ища помощи или возможности отсрочки и бегства, когда наступила желанная минута, и он стоит наедине с ней, так и Ростов теперь, достигнув того, чего он желал больше всего на свете, не знал, как подступить к государю, и ему представлялись тысячи соображений, почему это было неудобно, неприлично и невозможно.
«Как! Я как будто рад случаю воспользоваться тем, что он один и в унынии.
у неприятно и тяжело может показаться неизвестное лицо в эту минуту печали; потом, что я могу сказать ему теперь, когда при одном взгляде на него у меня замирает сердце и пересыхает во рту?» Ни одна из тех бесчисленных речей, которые он, обращая к государю, слагал в своем воображении, не приходила ему теперь в голову. Те речи большею частию держались совсем при других условиях, те говорились большею частию в минуту побед и торжеств и преимущественно на смертном одре от полученных ран, в то время как государь благодарил его за геройские поступки, и он, умирая, высказывал ему подтвержденную на деле любовь свою.
«Потом, что же я буду спрашивать государя об его приказаниях на правый фланг, когда уже теперь 4 й час вечера, и сражение проиграно? Нет, решительно я не должен подъезжать к нему. Не должен нарушать его задумчивость. Лучше умереть тысячу раз, чем получить от него дурной взгляд, дурное мнение», решил Ростов и с грустью и с отчаянием в сердце поехал прочь, беспрестанно оглядываясь на всё еще стоявшего в том же положении нерешительности государя.
В то время как Ростов делал эти соображения и печально отъезжал от государя, капитан фон Толь случайно наехал на то же место и, увидав государя, прямо подъехал к нему, предложил ему свои услуги и помог перейти пешком через канаву. Государь, желая отдохнуть и чувствуя себя нездоровым, сел под яблочное дерево, и Толь остановился подле него.
стов издалека с завистью и раскаянием видел, как фон Толь что то долго и с жаром говорил государю, как государь, видимо, заплакав, закрыл глаза рукой и пожал руку Толю.
«И это я мог бы быть на его месте?» подумал про себя Ростов и, едва удерживая слезы сожаления об участи государя, в совершенном отчаянии поехал дальше, не зная, куда и зачем он теперь едет.
Его отчаяние было тем сильнее, что он чувствовал, что его собственная слабость была причиной его горя.
Он мог бы… не только мог бы, но он должен был подъехать к государю. И это был единственный случай показать государю свою преданность. И он не воспользовался им… «Что я наделал?» подумал он. И он повернул лошадь и поскакал назад к тому месту, где видел императора; но никого уже не было за канавой. Только ехали повозки и экипажи. От одного фурмана Ростов узнал, что Кутузовский штаб находится неподалеку в деревне, куда шли обозы. Ростов поехал за ними.
Впереди его шел берейтор Кутузова, ведя лошадей в попонах. За берейтором ехала повозка, и за повозкой шел старик дворовый, в картузе, полушубке и с кривыми ногами.
– Тит, а Тит! – сказал берейтор.
– Чего? – рассеянно отвечал старик.
– Тит! Ступай молотить.
– Э, дурак, тьфу! – сердито плюнув, сказал старик. Прошло несколько времени молчаливого движения, и повторилась опять та же шутка.
В пятом часу вечера сражение было проиграно на всех пунктах. Более ста орудий находилось уже во власти французов.
Пржебышевский с своим корпусом положил оружие.
угие колонны, растеряв около половины людей, отступали расстроенными, перемешанными толпами.
Остатки войск Ланжерона и Дохтурова, смешавшись, теснились около прудов на плотинах и берегах у деревни Аугеста.
В 6 м часу только у плотины Аугеста еще слышалась жаркая канонада одних французов, выстроивших многочисленные батареи на спуске Праценских высот и бивших по нашим отступающим войскам.
В арьергарде Дохтуров и другие, собирая батальоны, отстреливались от французской кавалерии, преследовавшей наших. Начинало смеркаться. На узкой плотине Аугеста, на которой столько лет мирно сиживал в колпаке старичок мельник с удочками, в то время как внук его, засучив рукава рубашки, перебирал в лейке серебряную трепещущую рыбу; на этой плотине, по которой столько лет мирно проезжали на своих парных возах, нагруженных пшеницей, в мохнатых шапках и синих куртках моравы и, запыленные мукой, с белыми возами уезжали по той же плотине, – на этой узкой плотине теперь между фурами и пушками, под лошадьми и между колес толпились обезображенные страхом смерти люди, давя друг друга, умирая, шагая через умирающих и убивая друг друга для того только, чтобы, пройдя несколько шагов, быть точно. так же убитыми.

wiki-org.ru

Я как-то отметил для себя, что есть лишь несколько черт характера, которые способны полностью разрушить вашу собственную жизнь и сделать существование рядом с вами совершенно не выносимым. Это, в порядке очерёдности:


1) 100% эгоизм, когда человек, очевидно, считает себя гораздо умнее, хитрее и изворотливее других.
2) Как следствие первого, вездесущая страсть к халяве, постоянные поиски каких-то читов или шорткатов.
3) Как следствие второго, совершенное отсутствие common sense, не способность видеть то, что тебя окружает, и думать, хоть немного, о завтрашнем дне.
4) Как следствие третьего, пофигизм, возведённый чуть ли не в ранг официальной религии.

Эти вещи попросту выбешивают. Когда затопило Крымск прошлым летом, куча народа погибла просто потому, что жила возле реки, которую не расчищали годами. Казалось бы, живёшь в таком месте, знаешь, что может смыть, ну сделай что-нибудь. Русло расчисти, канаву прокопай, дом на сваи подними. Уедь от туда, в конце-то концов. Твоя же жизнь, не чья нибудь. Пофиг. Живут одним днём, а там — будь что будет. Пока гром не грянет, как говорится. Сейчас вот, к примеру, кремлежулики дербанят пенсионный фонд. Люди, ау, это ваша пенсия, между прочим. На что в старости существовать собираетесь? Будете работать до самой смерти? Детишкам на шею сядете (если они у вас, конечно, есть)? «Как нибудь выкрутимся!» — говорите? Вот, это самое оно и есть.

Каждый, ведь, ищет шорткаты. Особенно хорошо это проявляется на дорогах. Сэкономил ты, к примеру, 10 минут пути на машине, подрезав всех, кого можно, переехав на красный свет светофора и едва не сбив пару бабок на переходе? Ах, какой молодец! И не важно, что ты тем самым создал аварийную ситуацию, и из за тебя ленинградка стояла 2 часа, пока менты через пробку пробирались к месту аварии. Менты остановили за не пристёгнутый ремень и 1,5 промиле в крови? Дал им сотенку, что у тебя в паспорте заначена на такой случай, вот и отцепились, гады. Не важно, что завтра ты пьяным въедешь в камаз, тебя парализует и твоя семья останется без средств существования вообще.

Или, вот, сыночек-лоботряс, любимый, учился плохо (и в кого он только такой пошёл?) Не беда, занёс знакомому ректору, тот сыночка устроил в университет. Не важно, что это место не досталось талантливому парню, который мог бы действительно сделать что-то новое. Главное, что сыночек в порядке, устроен и от армии откосил. Выпил вчера, на работу идти стрёмно, дал знакомому врачу на лапу, получил справку, сидишь дома, опохмеляешся. Деньги кончились? Взял кредит, заложив квартиру и откатив, при этом, 30% клерку в банке, что бы закрыли глаза на негативную кредитную историю. Потом, как-нибудь, рассчитаешся, ты же умный!

Примеры можно генерировать до бесконечности. Слишком хитрые и самоуверенные с одной стороны и, не способные, на самом деле, задуматься о себе и о других, с другой, такие люди создают питательную среду для любого социального вируса, будь то какая-то мелкая афёра, вроде пирамиды или какое-нибудь континентальное зло вроде гражданской войны или революции. Они — пища всех аферистов мира, поскольку обмануть такого человека проще простого. Не способный критически осмыслить собственные действия, он будет верить всему, достаточно лишь говорить ему слова в правильной последовательности.

Даже когда такие люди пытаются свалить, они делают ровно тоже самое. «Добрый день, я девушка 25 лет, гуманитарий, у меня есть муж, двое детей, собака и фикус. Подскажите, как свалить! И куда? И хватит ли нам 30 тысяч долларов на всё-про-всё, включая прививки для собаки?» — Знакомо? Вы, что, правду думаете, что эмиграция, это какой-то чит, про который можно прочесть в интернете? Ну типо «Не могу пройти третью комнату в Принце Оф Персия, подскажите, как пройти?» И в ответ «Дёрни, деточка, за факел на стене, откроется дверца, залезь на стену и спрыгни на стражника». Что самое интересное, такие люди иногда даже с успехом уезжают, но потом, вдоволь нахлебавшись последствий своих необдуманных поступков, возвращаются назад, после чего начинают на всех форумах учить соотечественников о том, как «плохо жить за границей» и как «вас там никто не ждёт».

Это психология раба, а не свободного человека. Психология зависимого, который гордится своей зависимостью, создаёт из неё философию и превращает её в самоцель. Вы знаете, что раба нельзя освободить насильно? Он, либо, освобождается сам, либо его удел — погибнуть в пустыне, на пути к земле обетованной. Не быть рабом, это, в первую очередь, означает — взять ответственность за свою судьбу и свою жизнь. Не ждать. Действовать.

Люди просто не осознают, что любой успех есть, прежде всего, следствие напряжённой работы. Ну за исключением призрачного шанса выиграть деньги в лотерею, как утешение всем неудачникам мира. Есть лишь один способ «вывезти деревню из себя», это измениться самому. Не «тогда, когда мы будем жить где-нибудь в Мадриде». А прямо сейчас. Внутренняя эмиграция, так сказать. Начать немного думать.

Простой пример — с бычками во дворе. Вот живёте вы, вокруг вас, простите, срач. Мусор, пакеты какие-то. Можно обвинять дворников, ЖЭК, партию власти, американцев, кровавую гебню и Путина лично. Количество мусор во дворе, от этого, никак не уменьшится, но на душе будет легче. Проверено миллионами жителей этих самых дворов. А можно встать и убрать. Всё зависит от того, хотите ли вы жить там, где замусорено или там, где чисто. И согласны ли вы сделать хоть что-то, что бы жить там, где чисто. Собраться и ухать, если другие способы исчерпаны.

pora-valit.livejournal.com

Несмотря на массовые репрессии, чистки, жесткий идеологический контроль, советской власти не удалось выявить всех своих противников. Это было невозможно, отчасти потому, что большинство врагов власти никак себя не проявляли, понимая безнадежность борьбы с ней, мимикрировали, пытались приспособиться к существовавшим в сталинском СССР «правилам игры»; другой причиной было то, что сама власть своей политикой способствовала появлению новых противников в среде молодого поколения. В СССР существовал слой людей, не принимавших советского режима, его идеологии, обычаев, мечтавших о его крахе. Это была внутренняя эмиграция. Термин «внутренняя эмиграция» вошел в обиход в 1922 г., после публикации в литературном приложении к берлинской сменовеховской газете «Накануне» частного письма К.И. Чуковского к А.Н. Толстому. Не кто иной, как автор «Мойдодыра», обвинил своих товарищей-литераторов, обитателей петроградского Дома искусств, во «внутренней эмигрантщине». Термин прижился, был подхвачен «Правдой»[9].

Это явление, конечно, выходило за пределы узкого круга петроградских литераторов. Апология позиции «внутренних эмигрантов», равно как развернутое определение и подробное описание явления внутренней эмиграции, была дана в статье «внутреннего эмигранта», ставшего после окончания войны эмигрантом настоящим, Н.И. Осипова. Статья так и называлась: «Внутренняя эмиграция в СССР»[10]. В ней, в частности, говорилось:

Внутренняя эмиграция – это самое решительное неприятие советской власти, самое решительное отрицание ее теоретических основ, обычно ничем не обнаруживаемое. Это понятно: малейшее проявление протеста повело бы к немедленной ликвидации протестанта; внутренняя эмиграция существует постольку, поскольку она себя не обнаруживает. Обычно внутренний эмигрант считает всякую борьбу с советской властью безнадежной и бесполезной. Единственной формой обнаружения своих настроений является самоубийство[11].

Осипов отвергал возможные обвинения «внутренних эмигрантов» в трусости и аполитичности: «Это люди мужественные, нередко с ярко выраженным политическим темпераментом и всегда с непреклонными политическими и нравственными убеждениями»[12]. Они «непримиримо отрицают и глубоко презирают» советский режим, прекрасно разбираются в его особенностях, делают «блестящие прогнозы» о шагах советского руководства. «Такое глубокое понимание сущности советской власти в России находит место только среди внутренних эмигрантов»[13]. Внутренние эмигранты составляют подпольную русскую культурную элиту: «Внутренняя эмиграция – замечательное явление русской культуры. Оно подспудно, как и многое другое в Советской России. <…> Внутренняя эмиграция – это культурные катакомбы»[14].

Осипов подчеркивал, что речь идет вовсе не о «подпольной антисоветской организации», а о многочисленной группе лиц из разных слоев общества (от генералитета Красной армии до пролетариев и крестьян-сектантов), существующей совершенно разрозненно – семьями или маленькими кружками. Портрет «среднего» внутреннего эмигранта, который рисует Осипов, психологически понятен, целостен и последователен, вероятно, во многом автобиографичен:

Первая задача внутреннего эмигранта – это охранение своего внутреннего мира от искажающего воздействия большевистской стихии. Задача эта решается по-разному. Одни отгораживаются от этой стихии начисто. Нигде не служат, перебиваются кустарничеством <…> Не берут в руки газет. Не ходят в театры, чтобы не соприкасаться с советской драматургией; разве на Чехова раз в год. Стараются не встречаться с людьми. Живут робинзонами в огромном городе. Другие вынуждены служить. Они стараются выбрать службу, как можно более далекую от «актуальных задач» советской власти: пристраиваются куда-нибудь в музей или архив. <…> Или берут такую работу, которая не требует никакого энтузиазма, а только выполнения принятых на себя обязательств. Например, в 20-х годах существовала такая должность вычитчика; на эту работу устремились многие внутренние эмигранты. <…> Когда в университетах понадобилась латынь, пошли в преподаватели латинского языка.

Но, разумеется, только меньшинство внутренней эмиграции находило себе относительно аполитичную работу… Большинству приходилось брать обычную советскую работу… Для большинства внутренней эмиграции основным правилом было самым резким образом выраженное раздвоение жизни, жизнь в двух различных мирах, не имеющих никаких точек соприкосновения, это – служба и жизнь за пределами службы. На службе надлежало быть исполнительным и по возможности незаметным работником… Носить маску серого, незначительного, не вызывающего интереса человека. <…>[15]

Учитывая, что, согласно самому Осипову, внутренняя эмиграция – вещь в себе, никак себя не манифестирует и никакой активной коммуникации не предполагает, ее характеристики кажутся неверифицируемыми и опираются как будто только на личный опыт автора. Однако же эго-документы, увидевшие свет отчасти в эмиграции, отчасти ставшие доступными историкам в постсоветскую эпоху, в период архивной революции и «революции памяти», ознаменовавшейся среди прочего публикацией некоторых весьма информативных дневников, показывают, что «реконструкция», произведенная Осиповым, отражала настроения и модели поведения, свойственные некоторым людям 1920-х и особенно 1930-х гг.

Подтверждение тезиса, что «раздвоение жизни» было достаточно распространенным явлением, находим в дневнике М.М. Пришвина. Уже после начала войны он записывает:

Речь Сталина (3 июля 1941 г. – О.Б.) вызвала большой подъем патриотизма, но сказать, действительный ли это патриотизм или тончайшая подделка его, по совести не могу, хочу, но не могу. Причина этому – утрата общественной искренности в советское время, вследствие чего полный разлад личного и общественного сознания.

Бывало, скажут: «копни человека.», но теперь его ничем не прокопнешь: загадочный двойной человек. Но, может быть, так это и надо?[16]

«Двойную жизнь» вела, к примеру, Любовь Шапорина, художница и режиссер театра марионеток, испытывавшая отвращение к советской действительности и поверявшая свои мысли дневнику и немногим друзьям.

11 марта 1938 г. она записывает под впечатлением от очередного показательного процесса и происходивших каждую ночь арестов, в том числе ее коллег и знакомых: «Морлоки… Уж никаких статей теперь не говорят, чего стесняться в своем испоганенном отечестве. … жить среди этого непереносимо. Словно ходишь около бойни и воздух насыщен запахом крови и падали»[17].

19 февраля 1939 г. Шапорина пишет:

Кругом умирают, бесконечно болеют, у меня впечатление, что вся страна устала до изнеможения, до смерти и не может бороться с болезнями. Лучше умереть, чем жить в постоянном страхе, в бесконечном убожестве, впроголодь. Очереди, очереди за всем. Тупые лица, входят в магазин, выходят ни с чем, ссорятся в очередях[18].

Подписание пакта Молотова-Риббентропа было воспринято ею как капитуляция перед Германией, перед Гитлером, как «второе издание» Брестского мира: «Русский народ лежит на обеих лопатках, и “лежит на нем камень тяжелый, чтоб встать он из гроба не мог”. Лежит, кто пьяный, кто трезвый, но запуганный до потери человеческого облика»[19]. Запуганный не внешним противником – собственной властью.

Рабство, германское иго – так я предпочитаю, чтобы оно было открытым, – пишет в раздражении Шапорина. – Пусть на каждом углу стоит немецкий шуцман с резиновой дубинкой в руках и бьет направо и налево русских хамов, пьяниц и подхалимов. Может, тогда они поймут, где раки зимуют[20].

Антисоветские настроения Шапориной можно было бы объяснить тем, что она из «бывших»: дворянка, выпускница Екатерининского института, пожившая во Франции и в Италии, помнившая прошлую жизнь. В 1917-м ей исполнилось 38 лет.

Однако не меньший накал антисоветских настроений можно обнаружить и у людей другого поколения, выросших при советской власти и испытывавших к ней что угодно, кроме благодарности.

Аркадию Манькову в 1917-м исполнилось четыре года. Он вырос при советской власти, поначалу записи, которые он вел, будучи учеником 5-го и 6-го классов, по собственным словам Манькова, были полны «наивного восторга жизни, восхваления Октябрьской революции, В.И. Ленина и Майских праздников»[21]. Однако в начале 1930-х гг. его настроения меняются на прямо противоположные. В 1931-1934 гг. он работал статистиком на заводе «Красный треугольник» в Ленинграде, зарабатывал «рабочий стаж», необходимый для поступления в высшее учебное заведение, в 1932-1935 гг. одновременно учился на вечерних курсах библиографов при Публичной библиотеке; после недолгой службы библиографом поступил на исторический факультет Ленинградского университета.

Дневник Манькова – это хроника выживания некогда благополучной семьи адвоката[22], хроника жизни в нищете, безденежья, постоянного недоедания: «Изо дня в день шпарим щи, гнилую свежую (как ни странно сочетание!) капусту, огурцы». Если же «хочешь, субчик, мяса, – иронизирует над самим собой Маньков, – пососи собственный палец. Он тоже из мяса!»[23]

В сущности, трудно даже передать простыми словами меру нашего нищенства. Сундук пуст. Все в закладе. У матери на руках с десяток ломбардных квитанций на сумму в 125 руб. В ломбарде лежит: мамино пальто – старинное, на меху лисы, три куска разной материи, в том числе сукно, енотовый воротник, отцовский жилет и прочее, тому подобное[24].

По отношению к советской власти Маньков настроен резко критически и никаких иллюзий в ее отношении не строит. Если бы его записи попали в руки НКВД, то в данном случае заключение о враждебности к советской власти было бы совершенно справедливым. Любопытно, что 20-летний статистик пытается осмыслить происходящее на теоретическом уровне, оперируя наиболее ему известными (скорее всего, единственными известными ему) марксистскими категориями:

Если взглянуть на историю возникновения капитализма, то так называемое первоначальное накопление капитала отдает потом и кровью десятков миллионов людей. А у нас разве не одно и то же? Буквально физическое уничтожение целых слоев населения, насильственная экспроприация мелких собственников, насильственное объединение их в коллективы. Нищета. Голод[25].

16 октября 1934 г. Маньков записывает по поводу опубликованного «на днях» в газетах сообщения о разоблачении контрреволюционной организации, состоявшей из инженеров и служащих, которые вели агитацию и распространяли листовки: «Значит, совесть еще не у всех куплена. Трое расстреляны. . помянем их добрым словом. Увековечим в сердцах наших их память»[26].

Он отчетливо сознает, что является врагом власти, хотя и совершенно пассивным. Четыре года спустя Маньков, уже студент исторического факультета Ленинградского университета, записывает в связи с арестом нескольких студентов, в том числе его однокурсника, «активиста до мозга костей»:

У всех тяжелое состояние растерянности и недоумения. Впрочем, начинаешь привыкать к этому и уже как-то перестаешь связывать подобного рода эксцессы с возможностью своего провала.

Впрочем, что у меня за душой? Пока только дневники[27].

Обратим внимание, во-первых, на характерное «пока», Маньков как будто не исключает более активной вовлеченности в противодействие властям, во-вторых, на то, что он отчетливо сознает антисоветскую сущность своих дневников, но продолжает их вести, несмотря на аресты вокруг; для него это акт сопротивления, хотя и пассивного.

Получив мобилизационное предписание, пока что на военные сборы, Маньков записывает: «Воевать мне не хочется. Да и не знаю, во имя чего»[28].

Два года спустя накал его антисоветских настроений, скорее, вырос, нежели снизился. В связи с сообщением о введении платного образования в старших классах средней школы и в вузах Маньков записывает:

Самое мерзкое, самое подлое то, что устроили из этого сюрприз. Молодые люди держали экзамены, связывали с этим определенные надежды, наконец, проучились месяц, и вдруг. Это показывает, как наши правители мало считаются с народом, как плюют ему в лицо, бьют его по затылку, пинают под задницу[29].

Маньков не строит иллюзий относительно внешней политики СССР. По поводу «добровольного присоединения» Эстонии к Советскому Союзу он замечает: «Народ живет в достатке, покойно и тихо. Спрашивается, почему вмешались мы со своим освобождением? Не для того ли, чтобы освободить их от житья в достатке, покое и тишине и принести свое убожество, нищету и озлобленность?»[30]

24 октября 1940 г. очередная запись об окружающей нищете:

Народ обнищал. Даже очереди в скупочные магазины. Как трудно встретить чистое, искреннее и живое движение души в этих сумерках, где кроме разговора о нужде, деньгах, работе, болезнях, масле и сахаре нет ничего. Все спрятались. Замкнулись. Боятся. Отупели. Обескуражены.[31]

26 октября 1940 г. Маньков делает выписки из «Записок» С.М. Соловьева, в том числе: «мы были убеждены, что только бедствие и именно несчастная война могла произвести спасительный переворот, остановить дальнейшее гниение»[32].

В данном случае выписки Маньковым, ставшим уже аспирантом, делались вовсе не в научных целях, они вплетены в политический контекст и свидетельствуют о пораженческих настроениях молодого историка. Или, во всяком случае, размышлениях о благодетельных последствиях поражения в будущей войне для страны, подобно тому, как это случилось после неудачной Крымской войны. В том, что война не за горами, мало кто сомневался.

В.Д. Соколов-Самарин вспоминал о том, что двое преподавателей техникума, в котором он тогда работал (дело было в Воронежской области), «понимающими улыбками» встретили вырвавшееся у него восклицание в отношении секретаря райкома партии, грубо разговаривавшего со стариком-преподавателем: «Лет через пять мы с ними посчитаемся!» По контексту разговора все понимали, что речь шла о будущей войне. Один из коллег Самарина добавил: «Раньше!» Война началась через год[33].

Антисоветские настроения были свойственны, подчеркнем еще раз, людям разного возраста (хотя молодым в меньшей степени), разного социального положения, разной «успешности». Корни этих настроений были различными и далеко не всегда «объективными» (как, скажем, в случае людей, пострадавших от репрессий), не всегда поддавались логическому объяснению. Псковитянка Вера Пирожкова родилась при советской власти, в 1921 г.; положение ее семьи было сравнительно благополучным: отец – доцент местного пединститута, и.о. заведующего кафедрой математики, в 1939 г. защитил в Ленинградском университете кандидатскую диссертацию. Сама Вера Пирожкова поступила в 1938 г. на механико-математический факультет Ленинградского университета и в отличие от многих соучеников благодаря помощи из дома особых материальных проблем не испытывала. Однако ее семья была настроена по отношению к власти резко критически, болезненно восприняла бедствия, обрушившиеся на крестьянство вследствие коллективизации; особое раздражение вызывала необходимость лицемерить, приспосабливаться к обстоятельствам. Впрочем, Пирожкова не была пионеркой, умудрилась не вступить в комсомол и, если верить ее позднейшим воспоминаниям, благодаря самовоспитанию выработала в себе иммунитет к коммунистической пропаганде[34].

Киевлянину Федору Богатырчуку в 1917 г. исполнилось 25 лет. В этом году он окончил медицинский факультет Киевского университета и, получив диплом врача, добровольцем отправился на фронт, успев, таким образом, поучаствовать в Первой мировой войне. Добавим, что к этому времени он был уже довольно известным шахматистом. Карьера Богатырчука при советской власти была вполне успешной, даже блестящей. Он был призером чемпионатов СССР по шахматам (однажды разделил первое место), председателем Шахматной федерации Украины, одним из редких шахматистов, имевших положительный баланс с восходящей звездой советских шахмат – Михаилом Ботвинником. Состоялся он и на медицинском поприще: известный рентгенолог, в 1940 г. он защитил докторскую диссертацию, стал профессором. Однако этому благополучному человеку не хватало одного – свободы.

«Если бы не опостылевший политический режим, то я мог бы брать от жизни все то, к чему я всегда стремился, и в первую очередь право свободно мыслить и поступать так, как подсказывала мне моя совесть», – писал он впоследствии[35].

Богатырчук ждал прихода немцев и, опасаясь принудительной эвакуации, придумал историю о том, что его покусала бешеная собака, и проходил курс прививок у местного бактериолога. Курс лечения был фиктивным, ибо бактериолог разделял взгляды и надежды Богатырчука[36]. Впоследствии Богатырчук стал членом власовского Комитета освобождения народов России.

Вера Пирожкова находилась летом 1941 г. в Пскове у родителей. Город был оккупирован немецкими войсками уже 9 июля 1941 г. Вскоре она начала сотрудничать с оккупантами: сначала в качестве переводчицы, затем сотрудницы нацистской газеты на русском языке «За Родину».

Антисоветские настроения и даже рассуждения о благодетельности неудачной войны, иными словами, пораженчество, совсем не обязательно означали сотрудничество с врагом, когда война на самом деле началась. Коллаборационистами нередко оказывались благополучные советские граждане и даже члены партии[37], в то же время люди, ненавидевшие большевиков, оказывались вполне лояльными гражданами и патриотами. Многое, если не все, зависело от обстоятельств. Так, Любовь Шапорина, отмечая в дневнике довольно широко распространенные пораженческие настроения, сама, при всей ненависти к режиму, была и осталась русской патриоткой. Аркадий Маньков был призван в армию, служил на командных должностях в батальонах аэродромного обслуживания на Ленинградском и Волховском фронтах, после войны стал известным советским историком, доктором исторических наук.

Однако же тысячи советских, точнее, «подсоветских» людей, по терминологии коллаборационистской печати, встретили начало войны с надеждой. Надеждой на поражение своей страны. Среди них была чета Николая Николаевича и Олимпиады Георгиевны Поляковых и преподаватель русской литературы в техникуме Владимир Дмитриевич Соколов. Дневник Поляковой, частично опубликованный под псевдонимом Лидия Осипова, и два мемуарных текста Соколова, подписанных его литературным псевдонимом Вл. Самарин, публикуются нами в настоящем издании.

Чем интересны эти тексты? Во-первых, это первоклассный источник по истории коллаборационизма, в особенности по психологии людей, для которых сотрудничество с оккупантами было сознательным выбором, а не результатом стечения обстоятельств; во-вторых, это источник по истории оккупационной политики, включая свидетельства из первых рук о нацистских преступлениях; в-третьих, это источник по истории советского общества; в экстремальных условиях войны особенности этого общества, ценностные ориентиры и поведенческие стереотипы людей, сформировавшихся при советской власти или вынужденных на протяжении почти четверти века приспосабливаться к советскому образу жизни, проявились особенно ярко; в-четвертых, это источник по истории повседневной жизни в оккупации, наконец, это источник по истории «второй волны» русской эмиграции, все еще остающейся наименее изученной по сравнению с другими эмиграционными потоками ХХ столетия.

Следующая глава >

document.wikireading.ru

В царстве, охваченном смутой, не живите. Когда в Поднебесной порядок, будьте на виду. Если нет порядка, скройтесь. (c) Конфуций

P3200066

Это состояние уклонения от участия в политической и общественной жизни государства, духовное отделение от государства, пассивное противопоставление себя государственной системе, вызванное внутренним несогласием с господствующей идеологией, при невозможности это несогласие плодотворно выразить.

Явление давнее, но в полной мере не сформулированное.
Внутренняя эмиграция начинает особенно сильно проявляться во времена ужесточения и косности государства — а поскольку это состояние для России регулярное, то и явление каждый раз расцветает вновь, выражаясь в диссидентстве, хронической оппозиционности (никакого потакания тлетворному режиму!) и фактической, а не внутренней, эмиграции.

В чём выражается состояние — в ощущении себя чужим и обделённым. Ощущением отчаяния, страха и подавленности — словно кто-то украл Родину. Ощущением собственной инородности — и враждебности окружения.
А без Родины жить можно, но трудно. Дело в том, что с тем явлением, с которым человек ощущает себя тождественным — с государством, с народом, языком, культурой, с тем, что он считает своей Родиной — именно с этим явлением человек готов совершенствоваться, расти, стремиться созидать и улучшать мир, приносить радость, быть готовым на подвиги.
Но если есть конфликт между Я и обществом, если общество воспринимается врагом — о каком созидании может идти речь?
Чтобы сохранить Я и включается эффект внутренней эмиграции — человек приспосабливается к условиям, приучается проявлять себя в обществе максимально мало и незаметно — а вся его кипучая энергия устремляется внутрь себя, или внутрь малой, по сути подпольной общности.

По законам физики вся эта подавленная энергия не исчезает в никуда — она концентрируется. И ищет выхода.
Если этот выход удается перевести в творческое русло — энергия превращается в произведения искусства.
Если не удается — эта энергия перерастает в состояние перманентного бунта, и желание при любой возможности уколоть тех, кто воспринимается «обидчиком» — условный образ обывателя, «быдла», которого всё устраивает.

Чем дольше жизнь внутри кокона внутренней эмиграции — тем сильнее изоляция. И хуже связь с реальностью, с тем, что действительно происходит.
Происходит удивительный эффект — можно жить среди всех, ездить в общественном транспорте, каждый день с кем-то сталкиваться — и при этом не чувствовать действительных перемен и настроений.

Внутренняя эмиграция — как и фактическая, впрочем — это всегда травма. Это всегда вырывание из одной почвы — и зависание в воздухе. «Мы живем, под собой не чувствуя страны».
Где травма — там боль. Именно эта боль и ослепляет, толкает на совершенно бездумные порой поступки.

Особенность внутренней эмиграции в том, что внутри этого состояния есть ощущение, что идеал возможен — и то, что происходит сейчас — это временные трудности. В то время как драма в том, что «временные трудности» — это объективная реальность. А идеал не существовал — и не будет существовать.

Отсюда, например, эта часто существующая в России тяга построить другую, настоящую Россию — как правило при этом вдали от России фактической — русскую Америку, или — да-да, всё правильно — Новороссию.
Почему при этом Россия не строится там, где она есть? Да потому что мы же все знаем, как будет на самом деле, вне зависимости от прикрывающих это слов — любое благое дело завязнет в воровстве, кумовстве, пьянстве, лени, неуважении, предательстве. «Место проклятое!» — как в том анекдоте про АвтоВАЗ.
Очень больно свою мечту, свой идеал, свой Город Солнца строить там, где его растащат со временем шакалы.

И это добавляет внутреннему мигранту еще боли — у него нет будущего, и он это ощущает. Есть прошлое — но на нём не проживешь.

Почему люди попадают в это состояние? Кто в него попадает? Есть ли возможность этого избежать? Это предугадать?
Попадают в него те, как правило, кто научается уважать себя — и которому становится тошным быть просто мясом в масштабе государства — а возможности выразить себя, реализоваться — в политике, бизнесе, науке — нет.
Еще, как это формулировал Герцен — «Мысль сосредоточиться в себе, оторвать пуповину, связующую нас с Родиной и современностью является у людей после всякой неудачи, после каждой утраченной веры».

P3200046

Есть ли возможность предугадать? Достоверной нет. Хотя есть вышеуказанная зона риска. Те, у кого есть амбиции к самореализации.
Самый любимый вопрос «кто виноват?» таким людям неинтересен, но актуален другой — «что делать?». Как это исправить?

Ответ жёсткий, но если вы до сих пор дочитали, значит хотели его услышать — никак. Если вы стали внутренним мигрантом, ощущаете себя в этом — это никак не исправить.
Понимаете, в чём дело, нельзя отменить события прошлого — это уже произошло. Вы, как и я, уже внутренний мигрант. Это свершившийся факт.
Да, это травма. Да, это больно. Но это не инвалидность. Это, если хотите, такое испытание — и прошедший его выходит на другой уровень. А непрошедший валится глубоко — и это такая правда жизни, чем выше вырос, тем больнее падать. Цена взросления, ничего не поделать.

Как и любое, уже произошедшее событие, его необходимо признать и принять. Сделать частью себя.
Признаться — да, со мной это произошло. Да, я — внутренний эмигрант.

Если это принято, то оказывается, что из этого много путей — и даже очень много преимуществ, таких как осознанность и гибкость. А также большой творческий потенциал — потому что он прямо пропорционален растущим амбициям, которые и привели в это состояние.

Да, внутренняя эмиграция — это бегство. Но что мешает создать свою цель, ту точку, куда можно придти?
Если эмиграция всё равно фактически уже произошла — а она произошла — чего терять-то, кроме собственных цепей? «Час до смерти, да сгоревшего не жаль».

Как можно сгладить состояние внутреннего мигранта, продолжить из него путь?

Самый напрашивающийся путь — сделать внутреннюю миграцию внешней. Сменить социум — и начать многое сначала, но там, где комфортно, где есть внутреннее спокойствие, чувство согласия, убежденность в разделении базовых жизненных принципов с окружающими.
Это неизбежная травма и на какое-то время снижение привычного уровня комфорта — но без таких встрясок порой не обойтись. Особенно если успел заболотиться.

Это подходит тем, кто укоренен в человечестве, а не в стране или народе. И тем, кто реализуется через вненациональную профессию — замечали, наверное, но программисты всего мира, например, очень просто понимают друг друга — и ощутимо легко работают в команде, даже если только месяц назад каждый из них приехал совершенно из чуждой другому точки земного шара.

Если для кого-то этот путь не подходит — а люди бывают ведь разные, с разными ценностями и точками сборки, то есть путь, которым пользуюсь я — пока не смог сполна организовать вышеизложенный первый — путь шпиона. Умение жить с ощущением иностранца, находящегося в длительной командировке — тогда появляется беспристрастное отношение, всё происходящее в стране воспринимается с личностно-отстраненным интересом учёного-исследователя — «ага, вот оно как ещё у них бывает — любопытно!».
Это не идеальный путь, потому что он не предполагает укоренения в предмете исследования — та же Россия для меня является просто одной из стран, в которой мне любопытно быть, удобно и привычно жить, но с которой я не связываю далеко идущих планов — и, следовательно, не раскрываю свой потенциал в полной мере.

Самый малочисленный и благородный путь — путь революционера. Человека, который остается, и готов бороться за свои убеждения, рискуя собой.
Увы, при всей моей личной симпатии к таковым, я всё более и более разделяю уныние о бесперспективности этого.
Да, я знаю — историю творит не большинство, историю творит как раз таки меньшинство — но пример России очень уж какой-то назойливый — особенно после только что отгремевших выборов это заметно — люди в абсолютном большинстве, упорно, целенаправленно выбирают себе виртуальную Россию, а не настоящую. Россию, существующую только на телеэкранах, где отважные дикторы зычно рассказывают, про кольцо врагов, про то как мы все должны сплотиться и как бесконечно встаём с колен, воруя у соседей плохо закрепленные территории.
И тут мне всё более близок эмигрировавший Акунин: — «Сегодня многие люди моего круга и образа мыслей думают и говорят об эмиграции. Они готовы бороться с правящим режимом за лучшую (в нашем представлении) жизнь, но не готовы бороться с восемьдесятсколькимитам процентами соотечественников, которым этот режим, судя по всему, нравится. Общее настроение в моей среде такое: «Ну и сидите с вашим Путиным. Когда поумнеете — звоните».
Кто-то готовится к эмиграции географической, кто-то — к экзистенциальной, тем более что советский опыт кухонной микросреды для своих еще не забылся.
Теперь лично про себя. Держит меня в России многое. Многое важно, многое нравится. У каждого из нас ведь своя Россия, правда? Если вы читали мои книжки и видели мои рекомендационные списки для чтения, то вы мою Россию себе представляете.
С путинской же Россией у меня нет точек соприкосновения, мне чуждо в ней всё. И находиться здесь в период всеобщего помутнения рассудка мне стало тяжело. Поэтому эмигрировать я, конечно, не намерен, но основную часть времени, пожалуй, начну проводить за пределами. Трезвому с пьяными в одном доме неуютно. Буду периодически навещать, смотреть, не заканчивается ли запой. А частью того, что называется Россия, я останусь, в этом смысле экспатриация уж точно невозможна. И Россия, которая является частью меня, тоже никуда не денется».

Можно, в принципе, вообще ничего не делать, но не советую. Тогда это состояние вас доконает — своим для «быдла» вы не станете, «быдло» своим для вас не станет уже тоже.
Это путь неудачника — ругать в интернете проклятый режим и ужасный народ, вновь не оправдавший ожидания интеллигенции, бухтеть о том, как всё плохо у нас и хорошо у них, радоваться любым отечественным неудачам и горевать при успехах — но ничего для себя по сути не делая. Это пустой путь.
Хотя, конечно, велик соблазн провалиться в это состояние жертвы и начать канючить — «а-а-а, всё плохо, всё ужасно, гипс снимают, клиент уезжает!». Но я себя одёргиваю и напоминаю, что это на самом деле. Вроде помогает.

Короче, панове и панночки, друзья и подруги, соотечественники и однопланетцы — многое удручает, но жизнь продолжается, кроме того, в всепланетном, цивилизационном смысле становится всё лучше и лучше — войн всё-таки меньше, границы всё прозрачнее (ну, за исключением, разумеется), жизнь интереснее, человек многограннее.
Многих из нас выкосило в ряды «мигрантов» — а со стороны государства массовая, подогреваемая истерия на тему «ну и вали в свою Израмерику!» вполне может считаться видом репрессий. Но спасибо, что пока хоть малокровно.
Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, потому что если со стороны государства будет попустительство и науськивание, то я, к величайшему сожалению, не сомневаюсь, что многие тут же ринутся составлять расстрельные списки и травить соседей — прав был эмигрант Довлатов, Сталин может и тот ещё мерзавец, но это действительно не он написал 4 миллиона доносов.

P3020138

Жизнь продолжается, но — но если у кого-то есть интересное предложение на тему того, куда можно и стоит свалить — делитесь соображениями, мой почтовый ящик на сей запрос открыт 24 часа в сутки. А чемоданы я умею паковать быстро.

P.S. Да, для комментирующих — любая попытка наговорить кому бы то ни было по этой теме гадостей, закончится, напоминаю, бесславно. Это так, на всякий случай.

haydamak.livejournal.com


Categories: Миграция

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Adblock
detector